I Can’t Get No! ("Сатисфакция" с Е. Гришковцом)

Написано: в марте 2011
Жанр текста: кинокритика, авторский обзор
Фильм: "Сатисфакция", 2010
Опубликовано: на Sqd.ru 14.03.2011

«... Двое мужчин. Тот, что «покруче», требует сатисфакции от другого, что «помоложе». Один на один. Лицом к лицу. В закрытом пространстве. С миллионом баксов на кону. И сейчас должна разразиться психологическая битва, детективная драма, ну или, на безрыбье, какая-нибудь вакханалия посттарантиновских словесных эскапад. Схватка, разборка, перебранка и перепалка — в общем, дуэль, а фильм оказывается не про это. И не то, чтобы борьбы в фильме не было — есть, и борьба нешуточная, но иного рода...»

I Can’t Get No!

Говорить о фильме «Сатисфакция» сложно. Очень сложно потому, что фильм очень простой. Он не гениален — у него есть свои плюсы и свои минусы, но прост. И эта простота, что парадоксально, является тем барьером, через который не каждый зритель может перебраться.

Зная завязку сюжета, а о ней — если вы даже не читали расплывчато-сдержанных рецензий и анонсов — становится известно после первых десяти минут картины, привыкший к респектабельному киноискусству зритель уже внутренне мобилизует свой мозг и адреналиновую железу на вполне конкретный лад. Двое мужчин. Тот, что «покруче», требует сатисфакции от другого, что «помоложе». Один на один. Лицом к лицу. В закрытом пространстве. С миллионом баксов на кону. Десять минут позади, и сейчас должна разразиться психологическая битва, детективная драма, ну или, на безрыбье, какая-нибудь вакханалия посттарантиновских словесных эскапад. Схватка, разборка, перебранка и перепалка — в общем, дуэль, а фильм оказывается не про это. И не то, чтобы борьбы в фильме не было — есть, и борьба нешуточная, но иного рода.

Нас как-то приучили, что киногерою — на то он и киногерой — положено вступать в неравную схватку каким-нибудь мировым первозлом, в форме ли жизненных неурядиц или межгалактического разума. И даже если в фильме не предусмотрено счастливого конца, все равно кино — на то оно и кино — устроено для того, чтобы некая идея, исповедуемая героем, обязана была побороть некую иную идеею, которую проповедуют его враги. Пусть один герой не победил другого, но кто-то из них, как правило, должен быть прав, ведь так? А тут такое странноватое кино, как будто и не кино вовсе: в кадре двое несчастных людей, вымотанных борьбой, только борются они не друг с другом, а каждый сам против себя. И на глазах у зрителя каждый сам себя и добивает, при этом еще успевая помочь парой нужных реплик соратнику сделать то же самое. По итогу: два мертвецких тела и никто не прав. И полнейшая сатисфакция — сиречь удовлетворение.

Слишком простое и нереспектабельное кино — такого дрессированный зритель не переваривает.

Когда-то, добрый десяток лет назад в столице скромно появился и незаметно для всех совершил переворот в театральном искусстве Женя Гришковец — филолог-авантюрист, уроженец далекого сибирского облцентра, по совместительству последний романтик своей эпохи. Он очаровывал странным даром: хранить, подобно мальчишке, в карманах своей памяти разноцветные пуговки и камешки воспоминаний, найденные на жизненном пути. По-ребячьи начиная их перебирать и показывать зрителям, какие-то с гордостью, какие-то с грустью, он вызывал у кого-то благоговейное оцепенение, у кого-то откровенное несварение, мол, что это за недотеатр — без конфликта, без действия, без отрепетированных реплик, без поставленных голосов и помпезности декламаций. Но то, что это перевернуло мир, стало ясно лишь позже, когда по всей стране от студенческих актовых залов до академических подмостков едва ли остался театр, где бы хоть в одном спектакле актер не вышел, и не начал говорить зрителям вдруг что-то очень узнаваемо непонимающе-искренне и наивно-рассудительно — «под Гришковца».

Минули годы, и вот посолидневший Евгений Валерьевич Гришковец не без стеснения делает широкий шаг в отечественный кинематограф — исполнителем полнометражной роли и автором оригинального сценария. И на первый взгляд Гришковец не повторяется, тут он совсем не такой, как на сцене — хотя парой стекляшек из мальчишеской коллекции все же не преминул похвалиться: его герои трогательно вспоминают, как клеили марки в ЖКХ и воровали арбузы, — но в чем он себе остается верен, так это в глубокой, доходящей до сарказма иронии над всеми условностями жанра. Как на сцене его картонные самолетики и натянутые веревочки срывали пафос со взаправдашности заскорузлой театральной бутафории, то и тут все эти сумки с миллионом долларов — это тот же добрый стеб: ну ведь положено чтобы они в фильме были, так вот же, господа киноманы, вот, смотрите — ровно миллион. А ведь кое-кто реально, на голубом глазу, начинает подсчитывать в уме, хватит ли этой суммы персонажам картины для счастья, и оценивать, а так ли в жизни выглядят прибайкальские олигархи. И слышится уже в адрес съемочной группы все то же самое, что и десять лет назад: мол, что это за недокино, без экшена, без конфликта, без внятной истории, без священной киновзаправдашности киноштампов.

Это не театральный Гришковец, но Гришковец—художник, который всю жизнь пишет одну картину, как бы кто ни жаловался, что, мол, невозможно догадался, почему все роли отыграны, все реплики произнесены, все напитки выпиты, фильм закончился, а что хотел сказать автор — непонятно. Да, в общем-то, понятно — карты этого автора всегда открыты.

Вопрос Гришковца — это вечный рассказ о матросике, что со всех ног спешит, боясь опоздать из увольнения на отходящий корабль. И успевает, и несказанно рад. Хотя знает, что корабль уходит в бой, что обратно на берег матросу больше никогда не вернуться. Но ему кажется правильным не опоздать, а потом уйти в море и умереть, вместо того чтобы остаться в объятьях приморского города, жить, упиваясь тропическими красавицами и южными винами. Эта нестыковка между тем, что разумно, резонно, целесообразно, выгодно со всех точек зрения с одной стороны, и чем-то таким внутри человеческого сердца, что заставляет поступать иначе — нелогично, нелепо, бессмысленно. И, поступив так, почему-то ощутить удовольствие. Это острие гришковцовской боли, это тот вопрос, который, если и внимательно прислушаться, кочует из спектакля в спектакль: почему человек хочет поступать не так, как считается правильным. А поступая правильно, он несчастен.

И бизнесмен Верхозин, персонаж «Стисфакции» — это человек, разорванный напополам этим же вопросом. И он этого вопроса боится: он поступал неправильно и не понимает почему. И, чтобы спастись, создает чудовищного голема своей жизни — огромный «правильный» механизм из денег, людей, связей, забот и обязательств, непререкаемых норм и правил, думая, что так — имея власть и контролируя всё и всех, он сможет справиться с тем самым «неправильным» и непредсказуемым в человеческой душе. Но люди до тех пор, пока ими владеют инстинкты — пока они боятся, зависят, подчиняются — могут быть винтиками, но нельзя механически заставить человека любить, дружить, хотеть или не хотеть. И дело не в том, что подчиненный Верхозина крутит шашни с его четвертой женой — и это предсказуемо, этого можно было ожидать. Нет. Драма Верхозина в том, что именно это — закономерность, это как раз и реализовано в ладно скроенном механизме его жизни, где «всё настоящее». И механизм этот возведен не для того, чтоб нести ему любовь женщины, благодарность детей, трогательное семейное счастье, а лишь для того, чтобы раз за разом удовлетворять самое «неправильное» его желание — быть отвергнутым и нелюбимым, лежать в полном тотальном одиночестве, когда никто тебя не видит, мир проносится мимо, лишь в голове зудит фраза из попсовой песенки «тонешь-тонешь — не потонешь». И тут наступает удовлетворение — сиречь сатисфакция. Полная сатисфакция.

У второго героя с именем Дима — «настоящего» ничего нет и не было: как бы друзья — которым не нужен, как бы женщины — которые не любят, как бы смысл жизни — чтоб маме помочь. Успешная жизнь, как бы.

Гришковец — мастер малой формы, ему не интересен сюжет, ему интересна ситуация такой, какой она уже сложилась. И фильм «Сатисфакция» — этакий полуторачасовой стоп-кадр, дающий возможность деталь за деталью рассмотреть заформалиненные души героев. И на это, пожалуй, стоит посмотреть, хотя бы из-за того, что в суетном мире мы этого сделать не успеваем. Лишь подобно работникам ресторана — персонажам, гениально введенным в канву фильма, что из «лакейской» подглядывают, как трапезничают баре — воздыхаем «мне бы такую сумочку», в упор не понимая, что такими, как Дима, и такими, как Верхозин, становятся лишь от неизбывной душевной нехватки.

И не может тут быть дуэли. Не может быть и конфликта поколения «как бы» с поколением «на самом деле». И кина, в том виде, к которому мы привыкли, об этих людях не будет. Разве слишком простое и слишком нереспектабельное.

«Do you really love me?» — вопрошает герой Дима у смотрителя в сортире. И тишина в ответ — его просто никто не любит. Really.

Д. Саблин
март 2011, по заказу Sqd.ru