Написано: в декабре 2010
Жанр текста: ностальгическое эссе о музыке и эпохе
Музыка: Лом'бард - Ленинградская элегия (Скайлом, 1989)

«...Это было бесподобно просто. От буквы до ноты эта коротенькая пьеска была выверена и собрана как миниатюрный шедевр часового мастера, где пружинка передавала свою внутреннюю силу все дальше и дальше от колесика к колесику. Я бы памятник поставил. Еще тогда — в восьмидесятые. ...»

«Ленинградская элегия» и я

Палка-палка-огуречик

Это был конец восьмидесятых, если кто помнит. «Кино», «Алиса», «Аквариум», «Крематорий», плюс какая-то предсмертная пена отхлынувшего потока хэви-метала. В общем, тогда мы все слушали рок-музыку.

Я написал слово «-музыку», но вот тут и лежит притык всего моего повествования. С музыкой — и это очевидно даже второкурснику провинциального музучилища — тогда было что-то неладно.

С точки зрения музыкальной теории типичное произведение отечественной рок-музыки в те годы выглядело так: три аккорда — те самые, что «я тебе сыграю гордо» (к слову, не всегда три — иногда специально плюс или минус один, что сразу вносило дух некой «западности») — должны были повторяться до посинения, складываясь в «припев», «куплет» и «проигрыш». Последние, естественно, с неумолимостью арифмометра следовали так: куплет-припев, куплет-припев, проигрыш, припев-припев. На этом теоретические изыски аранжировщика иссякали (как говаривала одна девочка из анекдота про золотую рыбку: «а что, разве можно было что-то хорошее попросить?»). Да и ухо ценителя в случаем затесавшемся пятом аккорде уже распознавало закос под музыкальную крутизну и изощренность, а смена гармонии так вообще резала без наркоза эстетический вкус, обнажая нездоровую заумность и пижонство музыкантов. Почтенная публика к таким пижонам относилась с трепетной опаской — не зная, считать ли их гуру, или считать предателями дела рок-музыки. Дельцы рокенрола, впрочем, и не думали издеваться над своими маленькими радиослушателями — зачем делать сложнее, если можно делать проще. Делали проще.

Нет, ну конечно, некоторые особо продвинутые знатоки указывали, как можно делать настоящую музыку, при этом возводя глаза к небу и как заклинание произнося «Пинк Флойд» или, там, «Роберт Фрипп», нудные запилы коих считались верхом музыкальной сложности и уделом высшей касты. Отечественные исполнители до этого не опускались.

Я, волею судеб, в те годы начав изучать теорию музыкальной композиции, честно говоря, чувствовал себя как представитель рыбного мира, пытающегося выжить на суше. «Ну они же умные, грамотные люди — недоумевал я, читая фамилии типа Бутман или Курёхин в списках музыкантов того или иного вышедшего альбома отечественного рок-производства, — ну почему же ля-минор и куплет-припев-куплет-припев?!!» Кислорода не хватало, я возвращался к мировому океану, окунал жабры в положенных по программе Софий Губайдуллиных и Эдисонов Денисовых, это было приторно и непитательно. Вынырнув, пытался напитаться чем-то вроде «2-12-85-02» или на худой конец «Энергией» с одноименного альбома — хоть чем-то, что хоть как-то живо и близко моему девятнадцатилетнему мироощущению, а с другой стороны, тем, в чем хоть чуть-чуть отбит дух механической куплетно-припевной вульгарщины.

Не перенеся безвоздушного пространства, я стал писать и играть, мы ездили по рок-фестивалям (были тогда такие мероприятия, где единственно разрешалось публично играть музыку людям «с улицы»), воспроизводя там нечто полуслушабельное, и вылезающее за рамки принятых норм. Нас, видимо, считали заумными пижонами и почти не слушали. Но я на своей шкурке знал, что значит грамотно «сделать музыку» — в этом нет ничего сложного, кроме преодоления функциональной ригидности (а чо, мы делаем всё как всегда!) и небольшого труда по освоению элементарной музыкальной грамоты. Эта же задача стоит перед семилетним ребенком на уроке рисования, где ему объясняют, что человека, вообще-то, можно нарисовать тысячью способов, вместо единственной известной до сих пор схемы палка-палка-огуречик — такой простой и полюбившейся, но не отражающей ничего собственного. А честно-то говоря, и руки вообще-то у людей крепятся не так, и волосы не так растут, и глаза другой формы... И я начал уважать тех, кто вместо того, чтоб оттачивать умение «рисовать палки и огуречики», пытался сделать музыку так, как она виделась им на самом деле — пусть это и получалось у них не так виртуозно и легко, но это было хотя бы на полшага грамотней младенческих каракуль.

Элегия

Среди потока питекантропско-слабаной (дык, мы рокушку лабаем!) музыкальной массы мое ухо вычленило тогда коротенькую пьеску «Ленинградская элегия» малоизвестной московской группы «Лом’бард». Это было бесподобно просто, и, хотя, в этой простоте было много от ума (мифологический Сальери, «поверивший алгеброй гармонию», никогда не был в чести), но это отнюдь не была та простота, что хуже воровства. От и до, от буквы до ноты штучка эта была выверена и собрана как миниатюрный шедевр часового мастера, где пружинка передавала свою внутреннюю силу все дальше и дальше от колесика к колесику.

Прежде всего нелепый с первого взгляда (вернее на первый слух) текст, сплошь застолбленный аллитеративным повторением — «СП»-«СП»-«СП» — и дотошным перечислением питерских реалий.

«...Вчера был СнегоПад
И жег мороз как СПирт
Потом Пошел на СПад
ТеПерь веСь город СПит
СПит Ангел на ПоСту
В Саду вСе боги СПят...»

Кстати, в эпоху перестроечных восьмидесятых в песне не могло не быть — как это не наивно сейчас понимать — чего-нибудь такого прополитическо-свободолюбивого. (гипотезу эту только подтверждают рядом стоящие тексты юного московского поэта А.Гомазкова) Судя по всему, и в «Элегии» могла звучать нота протеста. Протест, скорее всего, мог быть таков: «Уберите имя «Ленин» из названия всеми любимой северной столицы — это город Санкт-Петербург — «СП» — «СП» — «СП!!!». Но как это было сделано! Ни одним из приемчиков агитпоэзии той эпохи — ни «дохлых собак», ни «перекрашенных знамен», ни «требования перемен». Лишь зааллитерованой аббревиатурой. Впрочем, скрытый протест — это гипотеза, «для тех, кто понимает». Просто Санкт-Петербург, отчего-то прорывающийся в каждой строчке. Фонетически безупречно прописанный текст, отсылающий к звукописи Хлебникова, Крученых и иных ныне полузабытых петербуржцев. Элегия по уснувшему в начале века — вместе с уходом в мир иной этих людей — городу, которому, быть может, уже никогда не восстать от вечного сна, как, казалось, никогда не выбраться из лесов Спасу-на-Крови.

«...Мы встретимся во сне
Когда настанет плюс
Когда растает снег
Когда я отосплюсь...»

Еще более лаконично почти-что-гениально арифметически точно музыкальное решение. Банально начинаемая как баллада под рояль, пьеса каждые четыре строчки текста удваивает темп, превращаясь в апогее в рваную синкопированную пулеметную очередь. Потом с той же математической точностью темп делится на два, потом еще и еще, завершаясь той же элегической неспешностью. Совершенно симметричная по композиции и идеальная по форме, точно передающая логику геометрической правильности линий Города горизонтальной перспективы. При этом, вся эта конструктивная кухня не выглядит искусственно прикрученной, а однозначно работает на эмоциональную наполненность произведения.

Я бы памятник поставил. Еще тогда в восьмидесятые. Хотя бы маааленький. Так мало кто мыслил в те годы. Лишь через полдесятка с гаком лет — в 1995м — собратья по цеху выпустят «Mein Lieber Tanz», где силами С.Чекрыжова русская рок-музыка действительно утвердит себя полноценной по структуре, форме и гармонической полноте, и в котором, самое главное, музыкальная грамотность будет лить воду на мельницу концепции, а не мумифицировать ее нафталинными академическими наворотами. Все это случится намного позже.

Вместо послесловия

Самое обидное, что и сейчас, то и дело натыкаясь на перлы доморощенных рокеров, можно с прискорбием увидеть, что от палки-палки-огуречика мало кто осмеливается отойти. Сейчас, когда доступ к мировой музыке открыт, когда полчаса погуглив можно найти и услышать всё от перуанского панка до бедуинского рокабилли, юные таланты производят бесконечный копи-пейст из ходов архидцатилетней избитости, даже не задумываясь над тем, что человека можно изобразить тысячью способов, не говоря уж о том, как можно сделать музыку...

А «Ленинградская элегия» с верхушки наших лет слушается странно: чуть кривовато сыграна, нестройно спета, некачественно записана, излишне пафосна, максималистична и почти не концептуальна. Но так же мила и безупречна по форме. Чего желаю всем, кто пытается делать музыку. И так же, как тогда, не похожа по музыкальной мысли ни на «Кино», ни на «Алису», ни на «Крематорий» ни на кого-то там еще, общепринятого в те годы.

А кстати, года через два-три Ленинград был-таки переименован в Санкт-Петербург.

Д.Саблин
декабрь 2010

Также см.

• День рождения БГ, еще одно ностальгическое эссе почти не о музыке, но об эпохе, ноябрь 2008