Написано: в ноябре 2008
Жанр текста: ностальгическое эссе о музыке и эпохе
Музыка: Аквариум

«...Сейчас мне, сорокалетнему, ясно, что это были лишь увлеченные мальчики: угловатые, зажатые, не решившие для себя в жизни еще ни одной важной вещи. От неумения и незнания просто игравшие свою музыку. Но когда-то тогда, когда мы вчетвером сидели, под светом настольной лампы рассматривая чудовищные ксерокопии самиздатовских листков, где под бесформенными пятнами краски угадывались силуэты и лица, они — эти далекие люди — казались нам старше и мудрее веков на пять...»

День рождения БГ

Переключая телеканалы вдруг увидел мелькание знакомых лиц. Остановил руку. С экрана люди стали делиться воспоминаниями. Лились песни, строчки, отрывки концертов, любительские фото и рябое видео дцатилетней давности. Я стоял замерев, борясь с непрекращающимся ощущением: на экране мне показывали мою собственную жизнь. Люди с экрана мне рассказывали — своими словами — факты, которые я знал лучше них, знал лишь по тому, что это происходило со мной.

Нет, конечно, никто в телевизоре не говорил обо мне. Не я стоял с гитарой в тех залах. Не я писал эти песни. Не я пил дешевый портвейн в питерских коммуналках в семидесятые. Но это было чем-то, что срослось со мной. Наверное, так прирастает к душе миф. И эта обсыпающаяся лента, растянутая на концах от бесконечного прослушивания, с ее четырьмя дорожками, на каждой из которых, то захлебываясь от перегрузки, то исчезая в шипенье, неведомые далекие люди пели неслыханные песни. Песни обрывались на середине, внезапно сменяясь какой-то другой, волей вынужденного нажать на кнопку собирателя магнитофонных сокровищ. И неописуемая теплота, которой вдруг наполнялось мое нутро после первой узнаваемой строчки, захлестывала меня, и сквозь бряцанье струн я слышал, что также как и я, взрывались выдохом иные далекие люди северной столицы, чудом попавшие на неизвестный сейшн в тесной дэкашке на питерской окраине. И я понимал, почему они это делают. Потому, что нельзя было не испытывать этого, когда я слышал: «Они шли так долго, что уже не знали куда, и в его ладонях был лед, и в ее ладонях вода...». И уже я говорил своей неведомой сестре, о том «как будет славно, когда мы вернемся домой». И это я знал имя Звезды, и имя ей было — Аделаида. И белый гриф следил за мной с небес, и электричество смотрело мне в лицо. А когда я глядел в окошко, я видел как кто-то идет по крышам. И тогда нескладный подросток в далеком сибирском поселке вдруг выпрямлял сутулую спину, задирая лицо к потолку, потому, что невозможно иначе — как-то себе под нос — спеть о том, что «над ними чистое небо, под ними хрупкий карниз»...

Понимал ли тот косноязычный невский умелец, который сумел-таки изолентой примотать к самопальной стойке перепаянный микрофон, что он на самом деле подключал его — нет, не к оглохшему на один канал забугорному катушечнику, — он подключил его к миллионам чьих-то душ. И его надставленный провод с истертой экранной оплеткой тянется от той самой сцены на десятки тысяч километров, в города и веси, о которых он никогда не знал, и никогда знать уже не будет. Как и навряд ли кто-то сейчас вспомнит его имя.

И вот теперь с телеэкрана на меня смотрят юные лица тех далеких людей. И сейчас мне, сорокалетнему, ясно, что это лишь увлеченные мальчики: угловатые, зажатые, не решившие для себя в жизни еще ни одной важной вещи. От неумения и незнания просто игравшие свою музыку. Но когда-то тогда, когда мы вчетвером сидели и под светом настольной лампы рассматривали разложенные на полу чудовищные ксерокопии с чудовищных ксерокопий самиздатовских листков, где под бесформенными пятнами краски угадывались силуэты и лица, они — эти далекие люди — казались нам старше и мудрее веков на пять. «Смотри, это с флейтой — Дюша, а это — Сева Гаккель...», — тыкали мы пальцем в совершенно одинаковые бородатые физиономии. «А этот очаровательный человек — Боренька Гребенщиков», — вторил нам из пыльного динамика Дюшин голос.

Могли ли они знать, как выходя из леса на потрескавшуюся асфальтовую дорогу, четверо юнцов во всю глотку будут безбожно фальшивя распевать соло трубы из «Ивана Бодхидхармы»: «Тра, та, та-та! — идиотски тряся в разные стороны головами на месте каждого мелодического украшения — трррррра та-та-та!». И слезы будут капать, когда в ночном мраке стихнет голос скрипки из «Кад Годдо». И как неподелившие объект первой любви соперники, еще вчера бывшие почти братьями, будут хлестко петь в лицо друг другу «Но нежели некий Ангел случайно войдет сюда, я хотел бы знать, что ты ответишь ему?!!».

Мы не были фанами. Потому, что никто не знал, что такое — «быть фаном». Невозможно было тогда даже представить, что могут существовать фан-клубы группы такой-то. Мы не носили маек с надписью «Аквариум» — потому, что не было таких маек, и быть не могло. Я лишь собственными руками вырезал из конфетной коробки маленький картонный прямоугольник и трепетно наклеил на его голубую поверхность золотые полосочки из той же картонки — букву «А» с точкой над вершиной. Иероглиф, понятный только таким как я. И неуклюже запаяв утюгом в крошечный полиэтиленовый конвертик, носил этот значок с собой. Потом я, кажется его кому-то подарил, а быть может, он затерялся где-то в карманах тех подростковых штанов — перештопанных и потерявших какой бы то ни было намек на цвет и форму. Это не были джинсы, джинсы тогда были в столицах.

И лишь сегодня, когда вдруг я обнаружил, что безошибочно узнаю людей с мелькающих на экране фотографий — узнаю как родных, знаю по именам и характерам, что я подспудно исправляю и дополняю деталями выхолощенный текст бодрого тележурналиста, я вдруг понял, что тогда маленький картонный прямоугольник завалился за подкладку моей души, и остался там.

Д.Саблин
ноябрь 2008, (БГ — 55 лет)

Также см.

• «Ленинградская элегия» и я, ностальгическое эссе о музыке и эпохе, декабрь 2010