Об островитянах, оксюморонах и пакетированном чае...("Cold Fever" Ф.-Т. Фридрикссона)

Написано: в ноябре 2010
Жанр текста: кинокритика, авторский обзор
Фильм: "Cold Fever" Ф.-Т. Фридрикссона, 1995

«...Есть у жителей маленьких островных государств одна странная черта: они бесконечно ценят тот кусочек суши, на котором живут, они любят его людей и нравы, его капризы и катаклизмы. Мы — жители материка — в глубине сердца знаем, что если долго идти вперед, кончится одна страна и начнется другая, а там, глядишь, и третья: не по нраву одно — всегда доступно другое. Островитянин же с рожденья — генетически — знает, что другого нет: куда бы ты не пошел, твой путь уткнется в гулкий океан, а потому бессмысленно не любить то, что у тебя уже есть...»

Об островитянах, оксюморонах
и пакетированном чае
(«Cold Fever» Фридрика Тоура Фридрикссона глазами материкового жителя)

И вот ведь какая история.

Есть люди, привыкшие, к примеру, макать в пластиковую кружку пакетик, к примеру, Липтона. Хорошие, разумные люди. Они знают, что и чай этот неплох. Ведь от пакетика Майского у них дежурная изжога, а от пакетированного Брук-Бонда долго саднит в мочевом пузыре. И они правы, их выбор верен, их вкус уважаем. Хотя люди эти никогда толком не поймут, что хорошего в троекратно слитой мутновато-зеленоватой полуслепой чайной заварке. Даже, пожалуй, скажут, что мало ценного в том, весьма мало ценного. Что же скажут дегустаторы тайских улунов? Они же восхитятся тем, как вкус Ли Шань раскрывается к четвертому омовению.

— А, улун, да-да, это чай такой, кажется, чего-то слышали, было дело, кто-то рассказывал. А так, в принципе, знаем, по жизни: чем гуще — тем лучше, чем популярней — надежней, чем дороже — прикольней. А пятый раз через одну заварку воду гонять... ну, наверное бывает хорошо, хотя...

Так и с малым кино. Кинематограф малых стран, отдаленных территорий, национальных меньшинств, сверхскромных бюджетов.

И как нелегко завести разговор о нюансах, к примеру, послевкусия вин урожая 1956 года юго-западных склонов Божоле с, к примеру, нормальным любителем малорусской водки и крепкого сальца, так и не каждый кинолюб, уважающий нетленные достоинства ядреного мирового кинематографа, заставит себя проникаться тихими радостями неспешного северного кино. И им что Мика, что Аки. Какие там страны-то вообще? Финляндия, Норвегия, Дания...

— А что и в Исландии снимают кино?
— Да, делают кинематограф, кто бы подумал.

Впрочем, есть немало тех, кто ценит его тянущее послевкусие и его горьковатый цвет. Остальные их не поймут. И даже посмотрев два-три северных шедевра с трудом разберут нюансы художественного превосходства.

Я лично, скорее, из этих.

И вот ведь в чем штука, смотришь на всю эту малую авиацию и, то и дело, ловишь себя на мысли, что думаешь о ее авторах, как о малых детях: «ну вот кое-что тут слабовато, но это ничего, это им простительно, они же еще маленькие — что не позволено Юпитеру, простительно быку. Видал я ихнюю Исландию на карте...» И в этом благородном высокомерии выплескиваешь вместе с младенцем в студеный мировой океан добрую часть смыслов, замыслов и вымыслов режиссера. И тут впору по-хорошему задуматься, кто же из нас дальше ушел от цветастого заборчика детского сада.

Фридрик Тоур Фридрикссон — мэтр исландского кино, самый известный из местных и сравнительно доступный для чужеземцев режиссер. Его «Соколов» чем-то там награждали, «Ангелов Вселенной» смотрели все, кто себя причисляет, по «Детям природы» когда-то Оскар плакал. Фридрикссон снимает хорошее кино. Простое, трогательное, понятное, в меру ироничное — пара десятков режиссерских работ.

И вот сижу я и пересматриваю «Холодную лихорадку», извлекая из каждого своего позыва поиграть в снисходительного старшего брата, на миг осаживая себя, изюминки откровений.

Есть у жителей маленьких островных государств одна странная черта: они бесконечно ценят тот кусочек суши, на котором живут, они любят его людей и нравы, его капризы и катаклизмы. И на вкус среднеевропейского обывателя выглядит это глуповатым и провинциальным. Тут впору было бы объяснить все очередным клише про комплексы малой нации, поговоркой о куликах, болотах и пиаре, или редьке, слаще которой кое-кто ничего не ведал, в общем, чем-то в этом роде. Но, видимо, есть тут и другое. Фигура мысли более фундаментальна. Мы — жители материка — в глубине сердца знаем, что если долго идти вперед, кончится одна страна и начнется другая, а там, глядишь, и третья: не по нраву одно — всегда доступно другое. Островитянин же с рожденья — генетически — знает, что другого нет: куда бы ты не пошел, твой путь уткнется в гулкий океан, а потому бессмысленно не любить то, что у тебя уже есть. И вот, всей державой они выходят на улицы, чтобы, затаив дыхание, смотреть, как падают невзрачные лепестки подвядшей сливы, или вопреки рабочему расписанию бегают голышом по заснеженной пустыне и надираются, провожая полярный день и т.п. — на каждом острове радуются своему — тому, что у них есть.

И Фридрикссон — истинный уроженец своего острова. Он любит Исландию, искренне любит людей, ее населяющих, и не важно, снимает ли он фильм про рок-музыкантов или пенсионеров, сумасшедших или инвалидов. Его герои колесят по крошечному мирку, эклектичному, пестрому и неповторимому, вместе с тем, исполненному цельным многовековым ровно-незыблемым духом.

В «Холодной лихорадке» этот «синдром островитянина» если не возводится в квадрат, то, как минимум, удваивается. Собственно, для всех, кто смотрел и кто собирается смотреть этот фильм, наверняка не является секретом основная его фабула — она отчеканена во всех анонсах и аннотациях: «молодой японец Ацуси Хирата (почему-то обязательно приводится его имя) едет в Исландию, чтобы совершить обряд на месте гибели родителей. На пути к сердцу далекого острова с ним происходят мистические и комические события». Надо сказать, от самого такого задела у продвинутого эстета уже могут потечь слюнки: каково, взять жителя одного странного острова и отправить в одиночку на противоположный край света, путешествовать по другому странному острову — вот это притык!

Медленно гаснет свет и мы погружаемся в волшебный мир кино.

И тут же сознанию большого материкового брата, уже почти обезвоженного от потери слюны, приходится утешаться очередным виртуальным похлопыванием по плечу неискушенных островных детсадовцев от кинематографа. В первые же десять минут фильма происходит, по всем понятиям, что-то весьма труднообъяснимое: ну ладно родители погибли когда-то — это понятно, ладно дедушка (а дедушка ли?) сам не смог поехать, послал внука — тоже понятно, но мы же не в сказке про Иванушку-дурачка, зачем вменяемому менеджеру преуспевающей рыбной компании, планирующему отпуск на Гавайях, проводящему досуг по караоке-барам и за просмотром глуповатых телешоу, отнюдь не религиозному и вовсе не сентиментальному, какие-то ритуалы? Дословно: «С какой стати, — откровенно возмущается главный герой на чистом японском языке, — мне, современному человеку, нужно ехать на Северный Полюс и петь какие-то заклинания на берегу какой-то реки? Не поеду!» И через пару минут экранного времени он туда едет.

— Не верю! — резюмирует в ответ великоматериковый дока в глубине души каждого неискушенного зрителя, — Такого в жизни не бывает! Сценарист — минотавр, так торопился перейти к самой вкусной части фильма, что просадил начало. Врубай свет, жми на стоп, идем курить — видал я ваши исландские улуны!

Кто поискушенней, берется перебирать остатки здравых аргументов в пользу такого японского выбора. Что мы знаем про японцев: что очень скромны, очень ответственны и трудолюбивы, очень четко блюдут иерархию своего общества, всякие там кодексы и правила, оттого жизненно важными считают вопросы карьеры и социальной атрибуции. Вспомнили. Делаем вывод: решение японца зачем-то ехать в Исландию понятней не стало. И тут впору снова глянуть куда-то глубже, на генный уровень культуры японского островитянина.

И вот ведь что там находим. Примерно в том же месте, где, к примеру, генетический пофигизм русского народа программируется универсальным курочкиным «не плачьте, Дед-да-Баба — снесу я вам другое яичко, не золотое, так простое», каждый японец слышит такую историю:

Как-то раз давным-давно, где-то на мостике между первонебесами и первоводами первый мужчина Идзанаги и первая женщина Идзанами решили устроить божественную первосемью, дабы стать богами-прародителями островов, духов, людей, ну и всего остального видимого земного мира. Сказано-сделано: сочетались браком и преступили к производству на свет потомства. А потомство толком не выходит — ни острова, ни духи, ни люди, там, ни все остальное. Обратились они к высшим богам, дабы те открыли, в чем причина того, что потомство их так неудачно. И был ответ: причина-то в том, что совершенный брачный ритуал исполнен был неверно. Совершили ритуал правильно — стали тогда выходить острова, духи, люди и все остальное на свете, вполне себе ничего.

«Не поеду!» — утверждает главный герой на чистом японском языке. И не поехал бы... Если бы его мир не был создан первородителями Идзанаги и Идзанами по тем законам, по которым был создан — никто же его с тех пор не переделывал: чтобы жизнь твоя смогла быть жизнью, нужно верно выполнять все ритуалы. Просто должно правильно исполнять то, что должно.

Знал ли исландец Фридрикссон этот миф и, если знал, предавал ли какое-то ему значение — нам не известно. Нам известно только, что капали капли с острия меча первомужчины Идзанаги, твердели и становились островами. На островах с названием Гавайи стало солнечно и тепло, на островах Исландии холодно и пустынно. И отправился человек с островка Хонсю на другой островок, вместо того, чтоб поехать на третий — вместо теплого и комфортного на холодный и мертвый, чтобы правильно все исполнить. Отправился в странный путь в сердце странной страны, среди странных людей, странных духов, и прочих странностей остального видимого мира. Путь этот оказался того же рода, что некогда сумел преодолеть норштейновский Ежик, а до него так толком и не смогли пройти герои Куросавы, и лишь после отправились все, у кого были на то силы: от персонажей Тарковского до джармушевского Вильяма Блейка и форд-копполовского отставного капитана, неизбывно плывущего в свою Камбоджу. Путь ненаружу. Они все пошли, думая «я дойду туда». И дошли туда, но дошли не теми, кем выходили. Тот, кто выходил и тот, кто дошел оказались разными людьми. То есть, в общем-то, не дошли. Так-то вот.

Возвращаемся из курилки, нажимаем на «play», дергаем за влажную ниточку в полуостывшей кружке. Перед глазами неизвестный и непонятный нам островитянин совершит-таки вояж через мистические исландские льды внутрь своего я. Впрочем, как сказал один хороший знакомый великого Винни: «Я» бывают разные. Это дело личное. Вполне возможно, что лично для вас урожай в Бургундии в этот год не удался, как-то все это зелено-мутновато и слито по пятому разу. Не спорю, Липтон круче.

Чашка пустеет. На экране титры. За окнами рассвет. Единственное, что заставило поморщиться — последние секунд сорок. Смазливая панорама а-ля Мальборо-кантри, с живописно возвращающимися после нелегкого трудового дня мужчинами на конях, сопровождаемая, непонятно с какого художественного перепугу взявшимся закадровым голосом. Скупая дань банку-инвестору, совету продюсеров и выпускающей компании: «Все должно быть хорошо, зритель должен уйти на возвышенной ноте, чтоб снова билет купил и пришел». Да, дорогие дяди, спите спокойно, у героя фильма все хорошо, у зрителя тоже, ваши банковские счета в порядке. Только мы-то с младшим братом понимаем. Путь в страну мертвых, он все-таки бывает только в одну сторону. Может когда-то и вас это пугать перестанет.

Вот ведь какая нехитрая история.

Да, к слову говоря, причем там «лихорадка» и почему она «холодная» по просмотру фильма мало кому понятно. Это действительно косяк подстрочника англоязычного «Cold Fever», произносимого как примитивный оксюморон. Тут даже панибратское высокомерие не причем. Просто косяк перевода. Если немного вдуматься, эту фигуру удается более-менее корректно реконструировать в «Жар льдов», по крайней мере, в контексте произносимых персонажами реплик, это более логично.

А если вдуматься еще крепче, то зазвучит тут слово о нестерпимой горячности, или, если хотите, в подлинном смысле «горечи» раскаленной лавы, редко кому видимой тут во внешнем холоде, что лишь раз в столетья прорывается из нутра Фудзи или Геклы. Из тех глубин, куда человеку путь заказан. И он вынужден ютиться тут, снаружи, мыкаясь с одного на другой крошечный клочок чуть поостывшей суши, улыбаясь начальству, глядя глуповатые телешоу, мечтая о теплых пляжах, выполняя предписанные ритуалы.

А мне, лично, пакетированный приелся, будь он даже «Инглиш» и «Нумбер ван»...

Д.Саблин
психоаналитик, культуролог
ноябрь 2010